Заря

Громом разразившись по поджилкам,
Разбудив от длительного сна,
Словно аутистка-некрофилка,
Дёрнула за голову весна.

И весна сочится кислой кашей,
Крепко Бога держит за кадык
И смеётся, вертится и пляшет,
Голубая, словно первый крик.

Внутренность помойки скрыта маской
Чёрных целлофановых сердец.
Запах лужи и зелёной краски.
Сраный нестихающий пиздец.

Организм природы всеобъемлющ,
Человек в нём — мочевая взвесь.
Хочется на небо и под землю,
В ледяную речку и за лес.

На меня здесь хватит кислорода:
Хочешь — убивайся. Хочешь — ной.
У меня полнейшая свобода.
Я живой, живой, живой, живой.

В унитаз макают пессимистов.
Я не буду корчиться и ныть.
Вот бы уши успокоить птичьим свистом.
Вот бы оттепелью голову помыть.

Разрастаюсь, словно меланома.
Улыбаюсь. Как бы это всё не зря.
Ибо дальше — только ёбаная кома
и заря, заря, заря, заря.

2025

Десять лет в лифте (отрывок из рассказа)

По ужасной пророческой кривде,
увязая в болоте судьбы,
я провёл десять лет в лифте,
как аппендикс кишечной трубы.

Лифт был тёмной смердящей утробой,
он был центром и местом всех мест.
Его строили как-то особо,
как не строят подвал и подъезд.
Его сделали тёмные силы,
только я вот об этом не знал
и, как в лоне пропащей могилы,
на десятую века застрял.

Я застрял, как дурак и мразота,
я застрял, как пропавший носок.
Возвращаться домой неохота,
но придётся, что как бы мой долг.

Я в квартиру вернусь как с похмелья,
меня встретит, наверно, никто,
словно узника из подземелья,
словно хуй в оборванском пальто.

2024

Тихий вечер

Ступни солнца к холму опустились,
пряча пальцы в кривой горизонт.
И пытают писцы мыслью стилус,
как медсёстры — в кишечнике зонд.

Где-то празднует давнее сволочь,
где-то курит концы обормот.
По дворцам растекается щёлочь,
По деревням беснуется рот.
И по школам, примерным лицеям
ходят красно-уродские дни,
гематомы моральные сея
и крича: «пострадавшего пни!».

В прошлом всём интересного много,
как в моём, так и в мира сего.

Представляю, как едкого смога
так же много, как и ничего,
и прям смог этот вижу в закате,
он клубится, и солнце шумит,
дух пустынный сдыхает в палате,
и с пиздою пизда говорит.

Я сижу, незаметно для взора,
и смотрю, размышляю и пью.
Как-нибудь всё закончится скоро,
а я, может, под это спою.

Мне не нужно палёных фантастик,
чтобы с жизнью представить гранит.
Кипит в горле расплавленный пластик,
и меня им часами тошнит.

То эстетика или приблуда?
Или просто больной некрофил?
Нет, я грязный и стойкий иуда,
и я это не раз говорил.

Ляжка солнца прикрылась прилично,
тихий вечер обрюзг и обмяк.
Всё во всём вроде как-то обычно,
но вот вроде всё как-то не так.

2023

Счастье

Счастье — что оно такое?
Мне не видно,
как оно в кишки мои влетает,
грея душу, где темно, обидно,
где мокрота снега днями тает,
где стоят столбы немого света,
от промозглых мрачных дней июня
защищая важные секреты,
влажные, как слёзы и как слюни.

Что же мне ещё для счастья надо
кроме талого синеющего снега,
кроме издыхающего града,
кроме жгущего потоков лимфы бега?

Смотришь в угол — чёрненькая кошка
спит в газетно-тканевой берлоге;
смотришь в стену — рай глядит в окошко
с голубыми пятнами на тоге.
На душе становится спокойно,
будто попадёшь в окно то снова —
будешь с серафима глазом гнойным
неразлучен — глина как основа
обожжётся там огнём холодным,
предаваясь сну, страдая, веря…

Счастье — истинно, прекрасно, первородно,
пусть и терпишь ты при нём потери.

2022

Таблетка

В прозрачный стакан
таблетка брошена.
Белая, горькая, как драматург.

Я с ней говорил,
говорил по-хорошему.
Теперь же негласно —
вода вокруг.

Я с ней обо всём, обо всём дискутировал,
спрашивал, жаловался,
хрипел.
А она, круглая
и красивая,
молча лежала
как бы не у дел.
Теперь же, шипя, в воде растворяется,
вода гложет тело
шайбообразное
и будет травить изнутри
опостылело
её хозяина, столь ужасного.

Хозяин именно,
а не друг.
Другом не станет — почти взаимно.
Незнакомец — хозяин — вода вокруг.

Я глотаю из чашки
счастье
и глотать его как бы рад.
Вода внутрь льётся,
в окне — ненастье,
вроде помойка, а вроде — ад.

Не разговаривайте
с вещами.
Они не ответят на раз-два-три.
как бы те молча
ни защищались,
раз — и обида.
Раз — и негласно
вода внутри.

2022

Человек

Я уснул, как обычно, на злобу дня.
Злобный день хохотал
мутно-жёлтым цветом.
Я бежал от реальности,
как от огня.
Пламя жгло до кости
всё живое следом.

Я лежал на кровати,
наверно, век.
Искривлённый, как ветка,
скрипел позвоночник.
Я проснулся —
уже не совсем человек.

Человек был во мне.
Он стал камнем почек,
он стал раком
в разросшейся ткани глуши,
стал родимым пятном
на пропащей коже,
стал спокойной гнидой
безумной вши,
стал убогим
похуже любых убожеств.

Человек измельчал,
словно в коме мозги.
Рыхло, дрябло расплавился
круг круглых суток.
Обросла мясом тьма:
не видать ни зги.
Я, не видя, себя могу
с тьмою спутать.

Человек и возрос,
словно башня в степи,
как галактика-рот
с нервных звёзд зубами.
Человек — это я.
Я в себя вступил,
рекурсивно подёргался,
понял, замер.

Оглянулся — вокруг
моей комнаты нет.
Я — внутри, утопаю
в телесных звуках,
а снаружи кривится
оконный свет,
и на полках пыль
умирает в муках.
Там тоска и тупой
застарелый бардак,
телевизор старый
застрял в помехах.
Я там жил, как простой
идиот и дурак,
но теперь — в себя
полностью переехал.

Как по улицам нищим
беспечно шагал,
затирая до дыр
тротуар шагами,
так и буду блуждать
по себе. Устал
я всегда быть
разрозненными кусками.

Я когда-то от скуки
в ночи немел,
как конечность-культя
без себя фантомной,
а теперь — буду
вместе с собою цел,
дальше спать
в биомассы
скоплении тёмной.

2023

Поезд

I.

В унылом эфире покоясь,
под радио звонкий напев
меня раздавил поезд,
с трудом подавляя гнев.

Стояло сухое лето,
за лесом тлел лесоповал.
Я бегал за ветром где-то
и где-то случайно упал.

Он ржавый был и ворчливый,
машинист был почти под стать.
А я, как дитя, сопливый,
просил его не ворчать.

Он был, как июль, сопревший.
я — свеж, как зубная нить.
Он подходил озверевше.
Я просил его не давить.

Может, я не так сделал что-то,
и прощенья не будет впредь.
Может, эдакого урода —
под колёсами лишь терпеть…

Снова не сшить телогрейку
и рваный рукав руки;
снова не склеить брыжейкой
размазанные кишки.

Лучше бы не было вовсе
такого тупого меня.
Он меня наказал по-отцовски
и уехал, мотором звеня.

Ушла без идеи повесть.
Ушёл ветер с дымом вдаль.
Меня раздавил поезд.
Шлагбаум перекрыл гештальт.

II.

Я долго о прошлом думал,
раскиданный по путям:
не слушал сквозного шума,
не верил чужим смертям…

Когда уходил из тела,
изрезанного в рагу,
подумать сознание хотело
о ненависти к врагу.

И будто в бреду напрасном
поехал по рельсам вдоль,
любуясь закатом красным,
держа в уме хруст и боль.

Деревня смеялась смехом,
огнём где-то лес горел…
Колёсами переехал
ещё кучу лишних тел.

Истратилось зло слепое,
как живость в останках моих.
Меня раздавил поезд,
и я раздавлю других.

2023

Материальная хандра

Этой осенью я
наконец-то во всём разобрался,
и сложилась картинка,
как грязи и крови мазня.
Эта осень, как чернь
обмороженных отмерших пальцев,
проползла между улиц
и вскользь расчленила меня.

Осень пахла чумой,
потным телом, мочой человечьей.
Я почувствовал это, когда из меня
вынимала она
селезёнку, желудок и печень,
разрывая, истошно
крича и звеня.

Я лежал у окна,
и давило меня, словно танком,
то, что вынуло органы,
вырвало волосы,
выжгло глаза.
Меня вывернуло
перед миром нагим наизнанку
и оставило лёжа
смотреть сквозь окно в небеса.

Позвонки — пополам,
хрупкой спичкой сломалось запястье,
и с фарфоровым звоном
потрескались чашки колен.

Циркулярной пилой
прокатилось по городу счастье.
Недоступной звездой
разгорелся над городом день.

Жирный холод неспешно
вдали растворяется где-то,
и холодное пиво
приветствует горечь утра.
Я хочу вновь туда —
в сквозняковое лето,
где другие крушения,
другие болезни,
другая хандра.

Я хочу вновь подальше,
куда-то на тёплую сушу
из воды, из-под кожи,
которую нужно вспороть.
Я хочу, чтобы трогало
только лишь душу;
я хочу, чтоб при этом
забыло, не трогало плоть.

2023

Потеплело

Потеплело в этот год довольно рано.
Утро разрубилось пополам.
Превратился в мерзостную рану
вроде прошлогодний старый шрам.

На всех крышах по самоубийце.
Под машиной спит крысиный труп.
Отдирает оттепель мизинцем
ледяного наста серый струп.

Режет дождь весенний по живому —
самый мелодичный копрограйнд.
Будто по сценарию тупому,
я иду по грязным лужам в рай.

Уползла зима оплывшей тушей
уже вроде месяц как назад.
Будет дальше всё, наверно, лучше,
без извечной боли и досад.

2024

Катарсис

Бьётся птица об угол клетки.
Даль, даль, даль.
Рвётся яблоко с жёсткой ветки.
Вера, любовь, печаль.

До этого тоже ведь что-то было,
но не об этом речь.
Вечность в деревьях, камнях застыла,
нужно её беречь.

Здесь и сейчас — египтяне, греки,
храмы-дворцы пусты.
Здесь текут разных оттенков реки
и говорят кресты.

Ну а потом будут флаги, замки,
оды для душ, утрат.
Мёдом и кровью текут крестьянки.
Вглубь — непроглядный ад.

Дальше — помпезное благоразумье.
Пафосный боли стон —
аристократ пёстрой смертью умер.
Жизнь — беспробудный сон.

Будет свобода, и без коррупций
будет живым народ.
Эти моря каверзных революций
мы переходим вброд.

Море, мы просим, до дна занизьте.
Наши герои честны.
На берегу — рай для всех и листья
древа большой страны.

Листья немым декадансом заткнулись,
их разгрызает тля.
Тысяча мрачных пропитых улиц.
Ка́тарсис, яд, петля.

Тысяча красных железных немцев,
один престарелый еврей.
Крики растоптанных младенцев,
молчание матерей.

Здесь — передышка и остановка.
Здесь возражений нет.
В чём-то ослышка и несостыковка,
в чём-то — вторичный бред.

Даль унитазов, ларьков, панелей.
Вялый прозрачный свет.
Написано что-то в конце тоннеля:
«Отсюда выхода нет».

Тысяча красных культей нимфетки.
К кругу прижат торец.
Бьётся птица об угол клетки.
Ката́рсис. Облом. Пиздец.

2024

Эго

Я живу средне, мало, много;
льюсь ручьём, как вода и как грязь.
Как заноза, под ноготь Бога
я залез и торчу, гноясь.

Я могу принимать удары
от судьбы, как герой и как чмо,
а могу — отражать их с жаром.
Я — зрачок, роговица, бельмо.

Я могу понимать миллион ироний;
а может, совсем не могу.
Я — лев на огромном зверином троне.
Я — грязный котёнок в снегу.

Я способен к сюжету, идеям,
я способен творить и терпеть…
но, по сути, вообще умею
только плакать, трястись и хрипеть.

2024

Первый снег

Первый снег опускается мягко,
дрочит землю, как мамы рука.
Первый снег ждёт условного знака,
но его не дождался пока.

Первый снег — по траве и по листьям,
и по крышам, и по головам.
Первый снег опускается быстро,
и не даст он опомниться нам,

как уже будет всё серебристым,
будто в перхоти с проседью прядь,
и земля будет грязной и чистой,
будто старая дева и блядь.

И не даст он опомниться людям,
как придёт жирный призрак зимы.
Пусть зима усыпит — не разбудит,
и во сне вдруг окажемся мы.

А во сне уже будут снежинки,
будет иней и будут кишки,
и салазки, и с мехом ботинки,
и стишки, и стежки, и снежки.

Будет ёлка под семьдесят метров,
будет добрый прокуренный дед,
и совать себе шило в уретру
будет он, поразив педсовет.

Будут страшные-мрачные ночи,
будут чёрные-белые дни.
За стеной в один миг загрохочет,
дом напротив погасит огни.

Будем щуриться-кутаться дальше,
сидя в горке тряпья под столом.
А на улице радость запляшет,
разнося колотун-костолом.

А на улице будут сугробы,
где когда-то исчез папин ваз,
а точнее, они вместе оба:
папа вслед за машиной увяз.

А на улице будет погано,
будет ночь на всей улице в пять,
сильно вгонит в уныние маму —
примет горстью лекарства и спать.

Дед и бабка почти что синхронно,
только дед — от разрыва путей,
лишь бумажкой в шкафу монохромной
станут родственники для детей.

И зимы разродившийся призрак
усмехнётся, когда мы одни
в этом мире останемся быстро,
без всего: без семьи, без родни.

Будем мы по квартире лишь шастать,
и назад, и вперёд, вверх и вниз.
А потом что-то тенью глазастой
подлетит и прошепчет: проснись.

Мы проснёмся. И снова октябрь.
Мы проснёмся… не мы, то есть, я.
Первый снег — он растает хотя бы.
Выпадал он почти что зазря.

2024

Дорога

Мне сказала строго:
«Я тебя люблю»
Пыльная дорога
Из петли в петлю.

«Ты мне нахуй всра́лась?»,
Я ответил ей
И свернул направо
В вереск и репей.

2025