Первого октября 2002 года мы встретились с моим другом в привычном для нас месте — на одном из уличных перекрёстков нашего села, там, где просёлочная дорога спустя пять-десять минут ходьбы упиралась в лес.

Мы поздоровались, я спросил его, как он. Дима посетовал на погоду — тогда она за пару дней с запоздалой жары сменилась на склизкую осеннюю прохладу, — что-то пробурчал про назойливого брата и замялся, уставившись на дорогу.

— Слушай, а куда пойдём? — спросил я.

Мы подходили к лесу, миновав ряды угрюмых изб.

— Не знаю. А куда мы не ходили? Что ты предлагаешь, к кладбищу или оврагу? Раз уж в лес идём.

— Давай к голове. Сто лет её не навещали.

— Ничего себе ты вспомнил… А хотя давай. Давно там не были. — Дима на редкость легко согласился.

Этим летом исполнилось два года с тех пор, как мы обнаружили голову и завели обычай к ней ходить. Это было нашим странным ритуалом — почти языческим или сектантским по ощущениям, — хотя, в сущности, мы просто приходили поглазеть.

Поляна с головой находилась далеко, в самой глуши, однако мы хорошо помнили, как к ней идти. На пути к ней был расположен заброшенный с советских времён завод: любой уважающий себя сельский пацан обязан был там побывать. В отличие от завода, голова была лишь нашим с Димой достоянием: никто другой, вероятно, про неё не знал. И она была намного интереснее и необычнее классических «заброшек».

Издалека она напоминала что-то вроде переросшего гриба или общипанной куриной туши. Вблизи же косвенно-человеческая сущность угадывалась очень просто, пусть она и не была живой: не говорила, не моргала и не шевелила лицевыми мышцами, а лишь торчала из земли по подбородок, чуть склонившись в сторону. На первый взгляд она была лысой, но вблизи на бледном темени виднелись волосы. Глаза были полузакрыты, и под веками угадывались мутные глазные яблоки, как у околевшей скотины. Внутри открытого рта покоились коричневые зубы и комья земли. За всё время посещения этой лесной аномалии мы точно убедились, что она — не часть чьего-то трупа, в том числе потому, что мёртвые тела имеют свойство гнить, а голова уже несколько лет сохраняла относительную свежесть, сколько мы её ни навещали.

Мы прошли мимо угла поросшего мхом каменного ограждения. Под ногами шуршали опавшие листья.

— Слышь, а помнишь, мы хотели её выкопать?.. Ну, в смысле, голову, — внезапно сказал я.

— Ты что? Мы же договорились: не копать.

Мы пытались это сделать в одно из первых посещений, думая, что обнаружим остальное тело в почве. Мы строили догадки о загадочном маньяке, кто закапывает жертв «кверху башкой» в глуши. Но когда я только начал рыть землю и в ней не нашлось предполагаемого плеча, Дима меня остановил. Он мутно объяснил причину, почему продолжать не стоит, я обратно забросал яму, и с той поры раскопки у нас были под запретом.

— Слушай, а может, зря мы тогда остановились? Знаешь, мне уж надоело просто на неё смотреть, как будто мы в музее, или… Да чёрт знает, что ещё.

— Ты как будто сам не понимаешь. — Дима выдержал немую паузу. — Там почва странная. В неё лучше не лезть.

Мы вышли на заветную поляну. Голова торчала там же, где обычно. Она образовывала центр неровного круга почти голой земли, обрамлённого деревьями и кустами. Я подметил про себя, что в прошлом году травы вокруг неё было больше.

— Не копать, говоришь… — задумчиво начал я. — Давай хотя б земли прихватим, этой странной почвы.

— Нет, лучше не надо. А зачем тебе?

— Да просто. Хочу бабке на могилу положить.

— А смысл?

— …Твоей.

— Мерзавец. Вот ты кто.

Бабушка Димы умерла несколько месяцев назад. Моя была жива, но я думал, что ей осталось недолго. Она пыталась выжимать из себя бодрость — даже участвовала в осеннем сборе урожая. Но я будто видел смерть, которая шла по пятам за бабушкой и выжидала подходящего случая.

— Пойдём отсюда, а? Мне надоело. — Дима почему-то выглядел огорчённым.

— Слушай, я поссать хочу. Ты иди, я догоню, хорошо?

— Ладно. Я пошёл тогда.

Дима равнодушно развернулся и постепенно скрылся за деревьями.

На самом деле облегчаться я нисколько не хотел.

Я подошёл поближе к голове, снял со спины пустой рюкзак, присел на корточки, достал из кармана ветровки целлофановый пакет, развернул его и начал черпать землю. Почва оказалась странной: мягкой, будто её принесли из только что вскопанного огорода, и одновременно колючей, как древесная щепа. Я сложил её в пакет, впихнул свёрток в рюкзак, ещё немного подождал, — чтоб точно не догнать Диму на обратном пути, — и медленно побрёл из леса.

…

Я пришёл домой под вечер. Небо начало темнеть, надрывно дул холодный ветер. Во дворе было уныло и безлюдно. В распотрошённом огороде валялись лопата и грабли, и земля казалась почти чёрной.

Я достал из рюкзака пакет и вытряхнул похищенный чернозём с краю огорода, слева от грядки из-под картофеля, который вырыли то ли вчера, то ли сегодня. Я разровнял принесённую массу, чтобы она не выделялась среди окружающего, и пошёл в дом.

Родные встретили меня прохладно. Мать спросила, где я пропадал, я ответил, что гулял с другом. Больше никто ничего не спросил — друзей, кроме Димы, у меня толком и не было. Отец пожурил меня за то, что я где-то бессмысленно шлялся, вместо того чтобы сделать что-то полезное. Я съел тарелку кислого жирного супа и в странном спокойствии отправился спать.

Наш дом был небольшим, поэтому я с детства спал в одной комнате с бабушкой. Я привык к её храпу и стонам и часто спокойно под них засыпал. Сейчас я погружался в сон медленно, и в полудрёме представлялись бесконечные клубни картофеля с перекошенными лицами. Когда я наконец уснул по-настоящему, то увидел вспаханное поле, перезрелые колосья чего-то, похожего одновременно на рожь и на безобразные худые человеческие пальцы. По полю брела смерть. Она напоминала прямоходящую корову, укутанную в рваное тряпьё. Смерть сама состояла из гнилого деформированного мяса и пахла серой, сыростью и перегноем, как обычно пахнет осень.

Я проспал около десяти часов. Когда я нехотя проснулся, я узнал, что бабушки не стало. Оказалось, ночью она вышла в туалет, упала с инсультом, пролежала на мёрзлой земле и к утру умерла.

…

Я в одиночестве сидел на веранде дома, ел холодное мясо и смотрел во двор через окно. Виднелись туалет и сарай, рядом с ними отцветал облезший куст орешника, а под ним вот уже три дня валялась дохлая ворона. Чуть поодаль простирался огород, на первый взгляд запущенный и невостребованный. Внушительная часть его была укрыта старым агротексом.

Сегодня утром отец безучастно напомнил мне, что с тех пор, как хоронили бабушку, прошёл примерно год. То были скромные сельские похороны с пресным рисом, самогоном и недалёкими гостями. Мне вспомнились поминки: одна из тёток, бабушкина сестра, обратилась ко мне, вытерев подёрнутый морщинами рот от мёда:

— Ты, Кирюша, молодой ещё, сам это понимаешь. Так запомни: твою бабку земля унесла, мать с отцом тоже унесёт, всех друзей твоих унесёт, кого когда. И тебя унесёт — дай бог, чтобы нескоро это было. Земля не только мёртвых забирает: она, как мать, и кормит, и греет, и рожает. Двойственная у неё натура, двуликая. Всё здесь от земли зависит, но сама она тоже от нас зависит, понимаешь ли. Она и умерщвляющая, и живородящая. Ты с ней не путайся, только бери от неё, что даёт, лишнего не проси. А то она сама тебя запутает.

Это было не метафорой, не чем-то вроде дедовской пословицы. Когда я сопоставил очевидное, я понял, что земля действительно была живородящей. Тогда я понятия не имел, что ещё из неё вырастет.

Уже год никто, кроме меня, не трогал огород в нашем дворе. Родителям не было дела до него: они не спрашивали, почему он вечно чем-нибудь накрыт и почему он не порос травой. Сначала в нём образовалось несколько зубов, напоминавших белые орехи. Потом вытянулся искривлённый палец и созрело ухо. А затем я как-то позабыл про «урожай» и стал ждать осени. Село в очередной раз встречало её, а она неприкаянным нищим стариком таскалась по просёлочным дорогам, раскрывалась над домами и полями серозным пасмурным небом. От её шагов всё вокруг набухало, зрело, пробивалось наружу — из прели, из гнили, из земли.

Я доел обед и наконец пошёл во двор проведать грядку. Я думал, что увижу, может быть, целую кисть руки или бугристый нос. Однако, сдёрнув покрывало, я увидел желтовато-бледное лицо с мертвецким выражением. С первого взгляда я подметил сходство с той самой головой в лесу, пусть лицо располагалось горизонтально и имело совершенно иные черты. Но потом, когда я рассмотрел его внимательнее, в меня вошёл тупой и странный ужас.

Лицо копировало мою бабушку, вплоть до каждой морщины.

…

1 октября 2004 года мы с Димой встретились, как раньше. До этого мы вместе окончили школу, и Дима уехал в город, чтобы поступить в вуз, однако поступить у него не вышло. А затем он вернулся по случаю похорон: умер его брат — примерно через два года после смерти моей бабушки и через год после того, как «бабушка» выросла у меня на грядке.

Эта прогулка была непохожа на прошлые: не было в ней какой-то особой юношеской беспечности. Я чувствовал бесконечную вину, как нашкодивший ребёнок, хоть эта вина и была только частично перед Димой.

— Слушай, Дим… Я тебе не рассказывал…

— Чего ты не рассказывал? Выкладывай.

— Короче… Помнишь голову? Я у неё зjustifyемлю спёр и в огороде раскидал.

— Кирилл, ты что, с дуба рухнул?! Нахрена?

— Да просто, знаешь…

Я действительно не знал, зачем я это сделал. Я пытался избавиться от последствий как мог. В прошлом году я выкопал «странную» землю с огорода и отвёз её в лес, а перед этим сжёг все куски плоти, что успели оформиться за год, включая нелепый клон бабушки — бестелесную голову, соединённую с остальным чем-то наподобие грибницы-пуповины. Прах я тоже закопал в лесу, недалеко от той самой проклятой поляны. Но я был уверен: свойство живорождения никуда не делось и скоро кто-нибудь найдет в чернозёме ступню ноги с кривыми пальцами, а то и свою мёртвую родню.

Я нервно рассказал всё это Диме. Он выслушал меня, а когда я кончил рассказывать, произнёс:

— Я же тебе говорил, что землю эту трогать лучше не стоит. Только ты меня не слушал.

— Да я понял…

Как и в тот раз, мы шли по лесу. Жёлтая трава и палая листва нещадно прели под ногами. Над деревьями с криками пролетела рваная птичья стая. Пару раз мне казалось, что я вступал во что-то бесформенное и бледное.

— Мне моя бабка суеверная рассказывала что-то про такую землю. Дед ещё её ругал, мол, дура старая, совсем с катушек съехала. Я тоже ей не верил, а когда мы нашли голову… — Дима выдержал странную паузу. — Мне всё равно как-то плевать было на эти все легенды. Но я помнил, что мне бабка говорила, что такую землю лучше не тревожить. Я тебе не говорил про это — думал, засмеёшь и не поверишь. А ты вот каким в итоге оказался. Садовод, сучара…

Я бессмысленно смотрел по сторонам, ловя ноздрями воздух, и внезапно до меня дошло, что ноги сами несут меня в одном вполне конкретном направлении, а Дима просто следует за мной.

— А мы ведь к голове идём?

Мне не ответили.

Голова покоилась на поляне, как и прежде. Но было рядом с ней кое-что новое, издалека черневшее лохматой копной волос. Оно было похоже на старую голову и будто от неё отпочковалось, — хотя я и так с первого раза понял, что новая голова выросла из той самой грибницы.

Мы подошли поближе. Я смотрел, и до меня никак не доходило.

— Слышь, Кирилл, так это ж… Это ты, по ходу.

Это в самом деле был я.

Земля источала сладкий смрад. Я таращился на её новое творение в оцепенении, и она сама смотрела на меня сквозь прикрытые веки моими же глазами.

---

Оригинальная редакция текста была опубликована в рамках литературного турнира на онлайн-портале литературы ужасов Мракотека.