Суть проекта заключалась в следующем. Игры детей на детских площадках всегда образовывали сдвиги, которые нельзя было предвидеть заранее. Классическая архитектура детских площадок обладала определенным заложенным в нее набором игровых траекторий, в соответствии с которыми должны были действовать дети. Инженеры компании достигли большого искусства в сборке различных конфигураций, но все они имели ограниченный запас прочности.

Рано или поздно стек игровых траекторий переполнялся, и игра принимала непрогнозируемые формы. Атрибутам площадки дети находили новое, заранее не предусмотренное применение и отклонялись от целевого маршрута.

Основной задачей проекта было создание площадки нового типа, отклонение от траекторий которой было бы невозможным. Другими словами, это должна была быть «играющая игровая площадка», способная обучаться на отклонениях, предсказывать их и воспроизводить.

По документам все действительно было так. Однако реальные интересы компании были куда шире. Самой ценной частью проекта была машина, способная преобразовывать энергию отклонений в конвертируемые формы.

Для постройки такого рода площадок использовалась специальная сваебойная установка. Особенность ее была в том, что она забивала т.н. «гибкие сваи» или «жидкие сваи». Такие сваи вбиваются не вертикально и не горизонтально, вообще-то сложно сказать даже, куда они вбиваются. Скорее, они вливаются в ирригационные каналы местности как через капельницу.

Больше похоже на то, что такая машина производит как бы «вбивание вбивания» — что бы это ни означало. Конструкции, построенные на таком фундаменте, получаются почти невидимые, но на удивление прочные. Дело в том, что единственный способ избежать состаривания и износа материала — поместить его в место, где эти силы не действуют. В «место без места», как его называют инженеры компании.

Обычные машины строят комнатами, которые строго сохраняют пространственную ориентацию — сверху вниз, слева направо. Такие комнаты основаны на пересечении — вертикального и горизонтального, перпендикулярного и параллельного, одновременного и чередующегося и т.д. Можно зайти в эти комнаты и смотреть из них через окно или выйти и сосчитать окна. Суть в том, что вход, как и выход, всегда найдется, даже если он хорошо замаскирован. Все дело в стенах. Если они есть, то как-то ориентированы и их можно пересечь. А конструкции на жидких сваях не имеют стен вообще, поэтому в них нельзя войти и выйти, нельзя разрушить. На «вбивании вбивания» строят «пересечением без пересечения».

Две линии устремляются навстречу друг другу — спутываются, прилегают, ломаются, но не пересекаются. Мир устроен не так, чтобы одно могло войти в другое, рассечь его и стать с ним одним и тем же. В конце концов что-то всегда оказывается выше или ниже, ближе или дальше. Одно всегда покрывает другое.

До появления человеческих жилищ природа не знала архитектуры вообще. В дерево или цветок нельзя войти или выйти, по ним можно только перемещаться. Нарисовать куст сирени можно, не отнимая карандаша от бумаги. Но рисунок сирени, в отличие от самой сирени, может существовать только помещенный в раму.

При постройке комнатами избежать «рамирования» невозможно, но можно строить «раму рамы». По этой же технологии построен офис компании. Он напоминает собой призрак, но призрак «чистой красоты».

Детская площадка имеет определенные регулярные формы. На ней могут быть горка, лестница, башня, карусель, качели, песочница и т. д. Это не означает, что все они должны присутствовать непосредственно, как реальные объекты. Ими пишется код игрового пространства, в них можно угодить случайно в самых неожиданных местах.

***

Снег выстлал склон до сверкающей белизны. До северного сияния в глазах и почти скрипящего на зубах нетерпения. При наблюдении за катающимися возникает жгучее желание принять участие в игре. Последовательность их движений складывается в комбинации, которые нельзя читать равнодушно.

Как только отталкиваешься палками от вершины склона — парность лыж начинает читать фигуры, начинает нарезать склон. Она делает это со звуком скрипящего под заточенным кантом снега, шершавого спрессовывания и солнечного блеска. За каждой лыжей — ее собственная линия, но лучше им не пересекаться. Каждое пересечение — это перекрытие и падение.

Двумя лыжами мы пользуемся как отмычками, дешифрующими для нас звучание склона. Эффект похож на движение иглы проигрывателя по бугоркам и выемкам пластинки. Склон тоже имеет свои бугорки и выемки, подъемы и наклоны. С помощью лыж мы вступаем с ними в связь. Отличие лишь в том, что в проигрывателе пластинку раскручивает механический привод, а на склоне земля сама движется под ногами.

Лыжи скрещиваются, но привычного падения не происходит. Звук летит, движение отстает где-то минут на пять. При такой нагрузке ноги бы уже давно сломало, но ничего не происходит. Мы стоим, зависли в лесной чаще под растопыренными елками. С голубого пирога неба над макушками капает прозрачная слюна, а под ногами начинает скапливаться черная слизь. От лопающихся креплений на ботинках стволы деревьев звенят, с веток осыпается снег. Звук такой глубины и резкости, что заставляет снежинки складываться внутрь, я вижу, как они кишат на моих рукавицах. Сбоку по склону между своим передним и задним концом проносится лыжа, за ней вторая. Так происходит несколько раз. Я уже по пояс в густой черной жиже и различаю в стволе березы напротив свое отражение.

«Сквозь безглазый зрачок закат вытекал как желток и кипел пузырями на оплавленном волнами песке, пока из крошащейся тени изъеденных пылью листьев не показались глаза: без зрачка, в солнцезащитных очках и вывернутом наизнанку лице. Засохшая ниточка слюны вышивала по заостренным краям губ кружевами пены, а в глубине рта из-за небного язычка медленно поднималась луна и плыла над бесконечными рядами зубов».

Это последнее, что можно было разобрать перед тем, как изображение исчезло с сетчатки. Зрение обратилось вспять, и после того, как последние остатки света выветрились сквозь бесцветную смесь радужки и зрачка, глазные камеры опустели. Было видно все, но ничего не было видно. Гулко отдавались в ушах беззвучные вспышки, проносящихся мимо долей секунды, промежутки между ними становились все длиннее и вскоре замерли на глубине отрицательных значений. По распрямившимся стенкам ушных раковин утекало им вслед неразборчивое бормотание внутренней речи.

Линия морского прибоя повторяет линию горного склона. Набегающие на берег волны набрасывают ее снова и снова, от высокого подобранного гребня к шипящей распластанной пене. По линии прибоя тоже можно скользить. На картах горы и моря изображают разноцветными контурами, которые обозначают высоту или глубину. От светлых и широких закруглений линия спиралью сворачивается в темные и узкие пятнышки.

Ты течешь по дворам, заполняя поры асфальта, вспениваешься на обочинах луж, ночуешь в разводах бензина. Наблюдаешь за окнами, медленно удлиняешься вместе с тенями, завтракаешь мертвыми голубями. Тебя набирают в пробирку, переливают в пакет, подвешивают на крючок, ставят тебе капельницу.

***

На стройке есть четкое разделение между тем, из чего строят, — и тем, чем строят это «из чего». Бетон замешивают в бетономешалке, хорошо, но никак не бетономешалку в бетоне. Сваи вбивают в землю, но никому не придет в голову действовать наоборот. Дом не начнут строить с крыши, не сделают окна внутри окон и т.д. Все это не больше, чем игра слов, но на детской площадке этого различия нет. Мы только что начали возводить строительные леса, но вот уже в лесах возводятся леса для лесов, а в самих лесах вырастают стены…

Площадка не единственный модулятор, способный извлекать линии, существуют и другие, в основном игры. Преимущество площадки именно в накоплении. Человек сам по себе просто месторождение линий, а игра вьет из них дом, как птицы вьют гнезда из веток. Цель площадки — этот дом «извлечь», зарамировать его контуром.

С детьми это устроить легче, чем со взрослыми, к ним проще подключиться. В таком возрасте они еще не умеют толком ни во что играть, но понимают игру лучше, чем кто-либо. В детской площадке нет соревновательности, нет победителей и проигравших, как в играх взрослых, только энергия движения, многообразие протоигровых форм.

«В момент игры веретено подцепляется к ребенку и “сучит” из его движений линию, которая используется для обслуживания площадки и добычи объема. Инъекции такими линиями крайне опасны и незаконны. Они могут привести к тому, что произойдет первый раз».

Рама рамы складывается из протяженности крика и частоты дыхания. Детей похищают, воруют у них глаза. Такое бывает, забираешь ребенка из сада и чувствуешь, что с ним что-то не то. Идет, опустив голову, потупив взгляд, таращится на носки ботинок. Дома тоже никакой. Ничего не делает, сидит залипает в стену. Таких забирают в больницу потом, и все, они оттуда не возвращаются. После этого у них глаза как проходной двор, до конца жизни сидят на детской площадке, выковыривают детские площадки из‑под ногтей.

На некоторых площадках лучше вообще не играть. Рядом с такими обычно сидят люди, кормят голубей. Не просто рассыпают крупу или хлебный мякиш, а рисуют ими карту местности с высоты птичьего полета. Голуби клюют — что находится в тех местах?

***

В детском саду от ребенка просят принести кормушку для птиц, и никто не удивляется этому требованию. Вечером взрослые со знанием дела вырезают из пластиковой бутылки сводчатую фигуру, а к горлышку приматывают веревку. Каждый нормальный человек может сделать кормушку, если надо. Помню, как мама сказала, что отверстий в бутылке обязательно должно быть два, иначе птицы подумают, что это ловушка, и есть не станут.

Возможно, два отверстия более понятны птице, как два ее крыла. Крылья позволяют птицам скользить по воздуху, а проходя сквозь два отверстия, можно уже скользить по самому скольжению. Дупла и скворечники не подходят, нужен прямоугольник, в котором расправятся крылья.

Затруднительно держать птицу в клетке, рыбу в аквариуме. Что-то говорит нам о месте, куда не добраться на двух ногах или четырех лапах. Должно быть пространство для взмаха, место для изгиба.

Например, всегда понятно, где в клетке находится млекопитающее — там, где оно свернулось клубком, вылизывает потомство. А где находятся рыбы и птицы? Рыбы в воде, а птицы в воздухе. Клеткой их не зачерпнуть. Птицы в этом смысле даже более свободны. Ветер завывает в расщелинах горных пород и гонит волны на скалы.

Как заставить птицу взмахнуть крыльями в нужном месте? Особенность воды и воздуха в том, что в них нет четко фиксированных точек, в которые можно вернуться. Можно оказаться «примерно» в том же самом положении, но не с точностью. В небе определяющей координатой является высота, в воде глубина, но как таковых мест там нет. Хотя вода и воздух могут быть размечены как водоем и кусочек неба с созвездием или небесным светилом.

На детской площадке нет ничего, что напоминало бы птицу. Корабль не плывет, он превращен в песочницу. Качели-балансир переваливаются с боку на бок. Ничто не парит, все посажено на прочные крепления. Даже флаг на башне деревянный.

Крыльями птицы стягивают пространство, а совершая посадку, утверждают его, касаясь земли. В мифологии много сюжетов о птицах, добывающих землю. Они либо ныряют за ней, либо приносят по воздуху. Эту способность птиц компания хотела «одомашнить» с помощью специальных кормушек.

В момент, когда крылья птицы образуют диагональ, проходящую сквозь центр размыкания, устраиваемого лапами, поверхности кормушки проворачиваются, высвобождая чистый полет. Реакция, напоминающая термоядерный синтез.

К сожалению, провести контролируемую реакцию так и не удалось. Череда экспериментов обернулась катастрофой, из-за которой появились «жар-птицы». Контакт с ними крайне опасен и представляет угрозу для всего проекта.

Место гнездовья жар-птиц — горизонт. В пылающе-бордовом закате они выжигают свои норы. Черные пятна на солнце. Перед утренней и вечерней зарей окна компании всегда плотно зашторены, выходить наружу без темных очков строжайше запрещено. Одного случайного взгляда в зенит достаточно, чтобы жар-птица прилетела и сожгла.

***

Вопрос объема решается созданием механизма, количество повторений которого этот объем реализует. Море имеет глубину, на которую в него можно опуститься, гора — высоту, на которую можно подняться, но площадка высока и глубока настолько, насколько высота и глубина могут в ней повториться.

Площадка свернута таким образом, чтобы скольжение не прекращалось, чтобы оно повторялось. Заходишь на площадку и сразу знаешь, что делать. Чтобы подняться, есть ступеньки или скалолазная стена, чтобы спуститься — горка или шест со спиралью.

Базовые элементы — это, конечно, ступени и горка, часто они объединены. Там, где такое стоит, площадка присутствует априори. По сути, это рукотворный склон, оголенный до схемы. Существо горы и волны как аппарат для развлечения, инструмент для повторений.

Дело, конечно, не только в том, что контуры его изначально предзаданы. «С этой стороны подъем, с этой спуск, не наоборот». Таково устройство человеческого жилища. Но кто в детстве не пытался подняться по горке снизу вверх?

Вот здесь начинаются проблемы, механизм для такого не предназначен, и добыча объема сбивается. Даже если засеять площадками каждую клеточку пространства, спуск и подъем не сольются воедино, т.е. не получится предотвратить использование площадки не по назначению.

В момент, когда ребенок отклоняется от игровой траектории, линия запутывается, приходится начинать сначала. Решение — в выворачивании наизнанку либо площадки, либо ребенка, но наши площадки для этого не приспособлены, как и дети.

Вывернутые дети дают лунную, посеребренную линию. Строить из такой небезопасно — площадка и ребенок могут намотаться друг на друга.

Был случай на одном из производств. Предохранитель не сработал, и ребенка вывернуло прямо через радужку, прямо через прерывистый выдох на солнце, — одно только скругленное, неловкое «ой», и отражения в углах заплакали. Он то до дряхлости старел, то наливался румянцем новорожденного. Его тело деформировалось, но не могло закончиться ни в одну из сторон. В конце концов он вытек через собственную тень и застопорил механизмы площадки.

А площадку начало раскручивать, столбы пыли поднимались до неба, сквозь эту завесу уже начало проступать… хотели пролезть хищные сборки, всякий кровожадный утиль, компания эту информацию не раскрывает, вообще не афиширует, какой ценой ей далась постройка первых работающих площадок. И вот, пока эти лица из сплошных зубов пылись пролезть, линию площадки распустило, намотало, сплавило с окрестными столбами и деревьями. Так появляются «оборотни» — бесплодные гибриды. Я видел одного из них, тот стоял и безлико пялился. Если бы мог издавать звуки, наверное, потихоньку бы завыл, а так просто таращился на луну и шелестел березовыми ветками в пластиковой изоляции.

«Чтобы строить, нужно откуда-то брать материал, тянуть линию. Линию извлекают из самих детей в момент движения по игровым траекториям. Чтобы процедура не прерывалась, нужна играющая площадка, площадка-ребенок с оперением птицы. Мне поручили разработать такую».

Одной из первых площадок было солнце. Солнце грело. От жары прятались в тени сиреневых кустов. Тогда появились звери. Потом звери начали есть друг друга. И тогда звери заговорили. Стали заводить детей и хоронить стариков. Потом появились детские площадки и кладбища.

***

Если вытянуть достаточное количество линий, можно оказаться прямо там же — в первом разе. Линии не обрываются со смертью, уходят в зазор и заземляются. Теперь линия плотно защемлена между двух краев птичьей взлетно-посадочной полосы. Да, эту точку не получается ни окончательно сомкнуть, ни разомкнуть, можно лишь зафиксировать намертво, чтобы линия не запутывалась. Как плотно зажатый между вдохом и выдохом рот. Но это не означает, что линия похоронена навсегда. Ведь узор на обратной стороне вышивки ничем не отличается от лицевого. Может быть, только немного пострашнее.

«Солнце — это укол, инвазия, прорыв, яростное выклевывание. Вечер — теплая волна, собирание рассыпанного по берегу, принесенных ракушек, перекатов песка».

Жар-птицы влетают в окно не так, как обычные птицы, случайно оказавшиеся в помещении. Те отчаянно пытаются найти выход, бьются о стекла, жар-птица же прорезает комнаты насквозь до внутренних швов. Воздухом ей служат сами стены. Она влетела в комнату и вывернула ее, но ты не оказался снаружи. А где тогда? С обратной стороны склона. Теперь ты отклонился от заданного маршрута и утопаешь в межкомнатном пространстве, не в силах нащупать почву под ногами — ее здесь нет и не может быть, как и звука шагов.

Кустарно изготовленный раствор. Садимся друг напротив друга и смотрим. Через несколько минут квартиры как не бывало. Со звуком перелистываемых страниц предметы парят небольшими группами в невесомости. Воздух смешался со светом и стекает по остаткам стекла оранжево-желтым фильтром.

Из трубы поднимается лента водопада, заливающего всю окрестность ниспадающим шумом. Встречают на крыльце и приглашают в дом. Внутри два человека. Тот, что по правую руку, ближе ко мне, стучит в углу топором. Второй, расположенный от него по диагонали, прикрыл глаза в клубах дыма у печи. У них все готово.

Погрузились в черные микроавтобусы и начали двигаться. Вереницей журавлей по пломбирному небу, косяком лебедей, стаей мышей в колосьях пшеницы, заехали заправиться, двинули дальше. Наконец доехали, вышли в поле, впрочем, абсолютно пустом, на краю чего-то. Маленькие костры чернели на белом фоне, в безветрии дым поднимался кверху серыми незаплетенными косами. Я подумал и снял очки.

Не поспорить с красотой заката: когда хотят показать что-то красивое, показывают закат и природу. Галереи телефонов заполнены снимками опускающегося за горизонт солнца. Реже — поднимающегося. Вечерняя заря все-таки ближе, потому что из холодного ныряет в теплое. Ожидания и надежды обращены в сторону вечера. Что красивого в розовом окрашивании? Как будто все время в течение дня солнце выполняет свои главные функции, освещает и согревает. И в этом нет ничего особенного, так и должно быть. Солнце остается невидимым. Но только в эти несколько минут перед восходом и закатом оно становится художником. Его мастерство настолько непосредственно и ясно, что может восприниматься только по мере нарастания или убывания, но никогда в чистом виде. Да, его мастерство — это расстояние и время, что ни говори. Каждый из сотен снимков догорающего над рекой солнца с заваленным горизонтом — это поэма о мире, в котором нужно рождаться, расти, убывать и умирать.

А мы сочиняем другую поэму.