#плавание, #вода, #поцелуй, #мелиорация, #омовение, #Иуда, #нож, #монеты, #стена, #игра, #письма, #почта, #шантаж, #окна, #машина, #часовой, #инженер, #икота, #прицел, #пустынь, #каналы, #собаки, #гончие, #птицы, #колибри, #ширма, #кукла

«Горожанин нашего времени вряд ли может представить значимость чистого колодца»ⁱ, но заядлым непристойным автомобилистом, человек, выдававший за себя Роберта Эйкмана, «питал безоговорочное презрение к тем, кто не бросался в воду опрометью»ⁱⁱ. «Он был весёлым малым, всегда коновод спортивных игр, душа прогулок, экспедиций»ⁱⁱⁱ, но хлипко митинговало «умение пинка из глотки наружь» – «мотать всё чарованное», норовило атавистично заскочить в «хилейший трамвай нашей земли»^iv, поэтому беспрестанно он «питался от артезианского колодца, и вода в нем, богатая железом, была бледно-зеленой»^v.

Нам известно, что колодец – «локальный надрыв в пространственном многообразии»^vi, «путник падает в него, падение вектора»^vii, а автомобилист? «В скорости есть предел, за которым движение по горизонтальной превращается в падение»^viii.

Арендуя Автомобиль Дивинации (Ландо С.С.77–7, так же «Лазутчик»), наш бестоварищ надеялся, что «это будет настоящее маленькое скорострельное путешествие»^ix, заводной «вихрь крошечных колес»^x, стимулирующий «интерес к частной дивинации»^xi в противовес биополитической злоби адресов.

«Спровоцировать неожиданное; ожидать его»^xii. «Подстерегать самые неуловимые, самые внутренние движения»^xiii.

«В действительности, машина проникла в сердце желания»^xiv. Исследователь заметил, что, когда «большое общество отправляется на прогулку»^xv, всюду рыскают палачи казначейств, не замечая «бесконечное многообразие перцептивных миров»^xvi, пир Киприанов. «Групповой фантазм наслаивает друг на друга различные планы, разменивает их, меняет один на другой. Он обречен вращаться вокруг самого себя»^xvii. 

Машина «оставляет следы на воображаемой целостности индивида»^xviii.

Это «пато-машина»^xix как выигрыш в лотерею шпицрутенов, измученному же Роберту желалось холожавого, в эпоху двойного гражданства («только раз мы холодные руки сплели»xx – «в пальцах моих снега идут»^xxi – он говорил), уделять внимание шпионажу и шантажу «за бесконечно малыми организмами, беспрестанно кочующими патогенными элементами от одного индивида к другому, от одной человеческой группы к другой»^xxii, включить гниль их в агентуру, вскрыть рытвенной иглой оставшиеся колодцы, выклянчивать гниль у рефери-маскарона, вмурованного в стену, постоянного водокашляющего. На стенах метровый слой плесени, оплёвы людей, спешащих, на ошибку вечернюю (прочь – «чертополох зари»^xxiii), сталкивались постоянно, выплескивались наяды сплетен.  

«Человек восходит наверх, и душа его тела сберегается, словно бы в совершенно прекрасном кошельке»^xxiv – заключил наш томимо-идиот, осматривая клюв, мерцающий у подбородка возлюбленной, «говоря с ощупью еë, брать на глазок». «Возиться с транспортировкою» чужака в выси в тёрпком притирательстве (ой, «вертлявенько» режима) прохожавым людям не хотелось.

Soul («душа» – конгломерат, конволют) или Soil («грязь, гумус, вещество»)?

«И пусть это послужит доказательством тому, как, зная в совершенстве соотношения винтов, рычагов и колёс в любой сложной машине, мы беспомощны объяснить себе большинство явлений, происходящих в нашем организме, не говоря уже про душевные»^xxvii.